[
обсудить "Вести из Непала" на форуме ]
Когда дверь, к которой Любочку прижала невидимая сила, все же раскрылась,
оказалось, что троллейбус уже тронулся и теперь надо прыгать прямо в лужу.
Любочка прыгнула, и так неудачно, что забрызгала холодной слякотью полу пальто,
а уж на сапоги лучше было просто не смотреть. Выбравшись на узкий тротуар, она
оказалась между двумя встречными потоками огромных грузовых машин, ревущих и
брызжущих смесью грязи с песком и снегом. Светофора здесь не было, потому что не
было перехода, и приходилось ждать, когда в сплошной стене высоких кузовов -
железных (ободранных, с грубо приваренными для жесткости ребрами) и деревянных
(ничего и не скажешь про них, но страшно, страшно) — появится просвет.
Грузовики, без конца шедшие мимо, производили такое гнетущее впечатление, что
было даже неясно — чья же тупая и жестокая воля организует перемещение этих
заляпанных мазутом страшилищ сквозь серый ноябрьский туман, накрывший весь
город. Не очень верилось, что этим занимаются люди.
Наконец в сплошной стене кузовов стали появляться просветы. Любочка прижала
пакет к груди и деликатно сошла на дорогу, стараясь наступать на черные пятна
асфальта среди студенистой грязи. Напротив желтел длинный забор троллейбусного
парка с широкими черными воротами — их обычно запирали к восьми тридцати, но
сейчас одна створка была открыта и еще можно было прошмыгнуть.
— Куда идешь-то! — крикнула Любочке задорная баба в оранжевой безрукавке, с
ломом в руках стоявшая за воротами. — Не знаешь — опоздавшим вход через
проходную! Директор велел.
— Я быстренько, — пробормотала Любочка и попыталась пройти мимо.
— Не пущу тебя, — с улыбкой сказала баба и переместилась в самый центр
прохода, — не пущу. Приходи вовремя.
Любочка подняла глаза: баба стояла, прижимая упертый в асфальт лом к боку и
сцепив пухлые кисти на животе, большие пальцы ее рук вращались друг вокруг
друга, будто она наматывала на них невидимую нить. Улыбалась она так, как
советского человека научили в шестидесятые годы — с намеком на то, что все
обойдется, — но проход заслоняла всерьез. Справа от нее была будка с фанерным
щитом наглядной агитации, где на фоне Евразии обнимались трое — некто под
опущенным на лицо черным забралом и со странным оружием в руках, человек с
холодным недобрым взглядом, одетый в белый халат и шапочку, и Бог знает как
попавшая в эту компанию девушка в полосатом азиатском наряде. Над щитом была
прибита фанерная полоса с надписью:
ВСЯКИЙ ВХОДЯЩИЙ
В ПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ ПОМЕЩЕНИЯ!
НЕ ЗАБУДЬ НАДЕТЬ СПЕЦОДЕЖДУ!
Любочка повернула и пошла к проходной. Для этого надо было обогнуть угол
высоченного дома с закрашенными до третьего этажа окнами — там, говорили,
помещался какой-то секретный институт, — а потом идти вдоль желтого забора к
серой кирпичной постройке, украшенной вывесками с волшебными словами: «УПТМ»,
«АСУС» и еще что-то черное на коричневом фоне.
Внутри, в ответвлении коридора, возле окошек касс в тяжких облаках дыма
хохотали шоферы. Любочка через другую дверь вышла в огромный двор парка, уже
пустой и похожий на покинутый аэродром. На всем пространстве между
циклопическими зданиями боксов и воротами, через которые Любочка пыталась пройти
три минуты назад, не было видно никого, кроме высокого мужчины в красном
фартуке, с большим широкоскулым лицом. Он держал в мускулистых розовых руках щит
с надписью «КРЕПИ ДЕМОКРАТИЮ!» и шагал прямо на Любочку, а
неопределенное цветное месиво за его спиной, если приглядеться, оказывалось
неисчислимой армией тружеников, среди которых было даже несколько негров. Этот
плакат, висевший на одном из боксов, создали в малярном цехе еще весной, и
Любочка давно привыкла, что он встречает ее каждое утро. Плакат был устроен
умно: текст призыва можно было менять, подвешивая на двух крюках новую фанерку,
и сначала там были слова: «КРЕПИ ТРУДОВУЮ ДИСЦИПЛИНУ», потом, в период
некоторой политической неясности — «БЕРЕГИ РАБОЧУЮ ЧЕСТЬ», а сейчас, к
празднику, повесили новый призыв, которого Любочка еще не видела.
Она дошла до дверей административного корпуса и поднялась на второй этаж, в
техотдел, где уже третий год работала инженером по рационализации.
В коридоре, между доской почета и стендом с фотографиями побывавших в
вытрезвителе сотрудников, висело зеркало, и Любочка остановилась поглядеть на
себя.
Она была маленькая, в черной синтетической шубке и спортивной шапочке, на
которой были вышиты два красных зубца в синей окантовке. Лицо у нее было чуть
обезьянье, испуганное от рождения, и когда она улыбалась, было видно, что она
делает это с усилием и как бы выполняя то единственное служебное действие, на
которое способна.
Расстегнув шубку (под ней была белая кофточка с широкой черной полосой на
груди) и прижавшись к зеркалу, чтобы пропустить двух работяг в ватниках, горячо
обсуждавших на ходу какое-то дело (и так махавших при этом руками, что не дай
Бог кому-нибудь было оказаться на пути огромных растрескавшихся кулаков), она
увидела почти вплотную свое припудренное лицо с ясно заметными морщинками у
глаз. Двадцать восемь лет — это все-таки двадцать восемь лет, и уже не так легко
быть порхающей по коридорам девочкой, подобием живого фикуса, на котором
отдыхают утомленные крупногабаритными железными предметами мужские взгляды.
Она еще раз улыбнулась в зеркало и потянула на себя дверь с табличкой
«Техотдел». Ее стол стоял в углу, у истыканной доски кульмана, и
сейчас за ним, глядя прямо ей в глаза, сидел директор парка Шушпанов, похожий на
сильно растолстевшего...
