[
обсудить "Ухряб" на форуме ]
1
— Ты мне умно не говори, — сказал Василий Маралов, идеологический работник на
пенсии. — Я сам умный, три книги написал. Проще надо. Вот у тебя что на руке?
Часы, да?
Собеседник — друг и в некотором роде ученик — утвердительно икнул.
— Ну вот и поразмысли. Тут — своя диалектика. Носишь ты их, носишь, они у
тебя тикают, тикают …
— А при чем тут научный атеизм, Вася? Мы ж с тобой о научном ате…
— Ты дослушай. Они тикают, тикают и вдруг — бац! Ударились о раковину.
— Почему о раковину?
— Это со мной случай был, еще до пенсии, в Сестрорецке. Я там…
— Ладно, неважно… Ну, ударились, и что дальше?
— А дальше у одного маленького колесика зубчик сломался. А все другие стали
недоворачиваться. И часы тебе вместо пятницы возьмут и покажут какой-нибудь
вторник. Вот так и человек… Эй, Петь!
Собеседник уже спал, прижавшись ухом к бежевой клеенке.
— Петь, — сказал Маралов и потряс его за плечо.— Слышь, Петь… Пойдем, на
диванчик ляжешь.
2
Маралов проснулся, подвигал ногой, запутавшейся не то в сбившемся
пододеяльнике, не то в не до конца снятых штанах, и хмуро, привычно выглянул из
тающего ночного мира в залитую серым светом комнату. По его пробуждающемуся
мозгу медленно, как дождевые черви, ползли первые утренние мысли — они касались
окружающего беспорядка. Тот действительно был ужасен: в комнате царил такой
хаос, что в нем даже угадывалась своя гармония — длинная лужа на полу как бы
уравновешивалась вдавленным в кусок колбасы окурком, а сбитый с ног стул вносил
в композицию что-то военное.
Несколько раз быстро шагнув в пустоте и полностью избавясь от штанов (ремень
все-таки, как змея, цапнул холодной пряжкой за ногу), Маралов, как обычно,
принялся наводить внутренний порядок. Что-то похожее на вкус во рту явственно
ощущалось и в душе и было, кажется, связано со вчерашним разговором, хотя его
содержание, тема и даже примерная траектория совершенно не желали вспоминаться.
Словно бы что-то застряло в мозгу, обособившись от всего остального, и теперь
ощущалось, как плотная масса посреди знакомых мыслей — холодная, бесформенная и
угрожающая.
«Вспомнить надо,— думал Маралов,— о чем-то мы таком… О часах, что ли?
Да нет, о часах — это помню. Это мы с атеизма перешли. А вот потом, когда он на
диванчик лег. Час, наверно, бредил… И вот тогда я чего-то такое… Нет, не
помню».
Открывая глаза, Маралов видел вокруг себя загаженную комнату, закрывая -
замечал в себе присутствие глубокой внутренней ямы, где скрывалось что-то
опасное. Так продолжалось довольно долго. Маралов не то чтоб не мог вспомнить, в
чем было дело, а скорее не мог себя заставить сделать это, как никогда не мог
себя заставить сразу нырнуть в холодную воду. Получилось все автоматически — в
квартире наверху заскрежетали чем-то по полу, тотчас же Маралов дал себе команду
все вспомнить — и вспомнил.
— Ухряб, — громко сказал он.
Вчера успели еще поговорить о Боге. Оказалось, верят в него оба, но каждый
по-своему. Петя признался, что на каждое партсобрание берет с собой высушенное
волчье ухо, а в особо серьезных случаях три раза обходит клумбу во дворе, отчего
получает небывалый заряд бодрости и мужества.
Маралов хотел было рассказать о том, что он когда-то видел в Сестрорецке, но
совершенно неожиданно для себя начал говорить обобщениями: что никакого единого
Бога нет, просто в каждой стране у людей существует какое-то главное чувство по
поводу жизни, что ли, и если выразить это чувство в виде сказки или истории, то
как раз и получится конкретное священное писание и каждый конкретный, отдельно
взятый Бог.
— Бог, — умильно сказал Маралов, — это как бы персонифицированное обобщение
всего непонятного.
— Чего ж,— помолчав, сказал тогда Петя с диванчика,— у нас за эти семьдесят
лет столько непонятного набралось, что тоже можно обобщить. Выходит, и Бог такой
есть, который этому соответствует?
— Конечно,— сказал Маралов,— объективно должен быть.
— И соответствующая религиозная мистика тоже?
— А почему нет. Легко.
На этом разговор сам собой затих. Маралов долго ворочался, вздыхал и все
думал об этом интересном предмете, пытаясь представить себе соответствующего
Бога. Только вдуматься: огромные портреты над городами и синие елочки,
торжественные заседания и могилы в стенах, бронзовые бюсты и салют — не просто
ведь все это так. Этому, так сказать, материальному,— размышлял
Маралов,неизбежно должно соответствовать что-то духовное, сущностное… Это и
будет данный конкретный Бог — нечто, неявно вмещающее в себя остальное…
Маралов незаметно уснул. Потом проснулся и засуетился Петя — он уже опаздывал на
актив в другом конце города. Проводив его до дверей, Маралов пошел обратно, и
тут, в мутном утреннем полусне, когда он, сидя на кровати, стаскивал брюки, его
настигло невероятно ясное понимание — такое, что, испытав его, он даже не стал
окончательно раздеваться, а оглушенно повалился на простыни и воспользовался
пьяной способностью мгновенно засыпать. Прошло несколько часов тяжелого сна, во
время которого это понимание не рассосалось, а наоборот, как пущенный с откоса
снежный ком, обросло рыхлым коконом страха и безнадежности.
— Ухряб! — вдруг сказал Маралов. Ну да, все дело в этом слове — именно оно
родилось из...
