[
обсудить "Нижнюю тундру" на форуме ]
One day the Northern wind met
the wind from the South.
And the wind from the South asked:
«What makes you so icy?»
And the Northern wind said:
«Icy? Wind, I"m just trying to be cool.»
John Cheever, «Eskimo tales»
Однажды император Юань Мэн восседал на маленьком складном троне из
шань-дунского лака в павильоне Прозрения Истины. В зале перед ним вповалку
лежали высшие мужи империи — перед этим двое суток продолжалось обсуждение
государственных дел, сочинение стихов и игра на лютнях и цитрах, так что
император ощущал усталость — хоть, помня о своем достоинстве, он пил значительно
меньше других, голова все же болела. Прямо перед ним на подстилке из озерного
камыша, перевитого синими шелковыми шнурами, храпел, раскинув ноги и руки,
великий поэт И По. Рядом с ним ежилась от холода известная куртизанка Чжэнь Чжао
по прозвищу Летящая ласточка. И По спихнул ее с подстилки, и ей было холодно.
Император с интересом наблюдал за ними уже четверть стражи, ожидая, чем все
кончится. Hаконец Чжэнь Чжао не выдержала, почтительно тронула И По за плечо и
сказала:
— Божественный И! Прошу простить меня за то, что я нарушаю ваш сон, но,
разметавшись на ложе, вы совсем столкнули меня на холодные плиты пиршественного
зала. И По, не открывая глаз, пробормотал:
— Посмотри, как прекрасна луна над ивой. Чжэнь Чжао подняла взгляд, на ее юном
лице отразился восторг и трепет, и она надолго замерла на месте, позабыв про И
По и источающие холод плиты. Император проследил за ее взглядом — действительно,
в узком окне была видна верхушка ивы, чуть колеблемая ветром, и яркий край
лунного диска.
«Поистине, — подумал император , — И По — небожитель, сосланный в этот
грешный мир с неба. Какое счастье, что он с нами!»
Услышав рядом вежливый кашель, он опустил глаза. Перед ним стоял на коленях Жень
Ци, муж, широко известный в столице своим благородством.
— Чего тебе? — спросил император.
— Я хочу подать доклад, — сказал Жень Ци, — о том, как нам умиротворить
Поднебесную.
— Говори.
— Любой правитель, — дважды поклонившись, начал Жень Ци, — как бы совершенен он
ни был, уже самим фактом своего рождения отошел от изначального Дао. А в книге
«Иньфу Цзин» сказано, что когда правитель отходит от Дао, государство
рушится в пропасть.
— Я это знаю, — сказал император. — Hо что ты предлагаешь?
— Смею ли я что-нибудь предлагать? — почтительно сложив на животе руки, сказал
Жень Ци. — Хочу только сказать несколько слов о судьбе благородного мужа в эпоху
упадка.
— Эй, — сказал император, — ты все-таки не очень… Что ты называешь эпохой
упадка?
— Любая эпоха в любой стране мира — это эпоха упадка хотя бы потому, что мир
явлен во времени и пространстве, а в «Гуань-цзы» сказано, что…
— Я помню, что сказано в «Гуань-цзы»,— перебил император, которому
стало обидно, что его принимают за монгола-неуча. — Hо причем здесь судьба
благородного мужа?
— Дело в том, — ответил Жень Ци, — что благородный муж как никто другой видит, в
какую пропасть правитель ведет государство. И если он верен своему Дао, а
благородный муж всегда ему верен, это и делает его благородным мужем — он должен
кричать об этом на каждом перекрестке. Только слияние с первозданным хаосом
может помочь ему смирить свое сердце и молча переносить открытые его взору
бездны.
— Под первозданным хаосом ты, видимо, имеешь в виду изначальную пневму? -
спросил император, чтобы окончательно убедить Жень Ци, что тоже читал
кое-что.
— Именно, — обрадованно ответил Жень Ци. — Именно. А ведь как сливаются с
хаосом? Hадо слушать стрекот цикад весенней ночью. Смотреть на косые струи дождя
в горах. В уединенной беседке писать стихи об осеннем ветре. Лить вино из чаши в
дар дракону из желтых вод Янцзы. Благородный муж подобен потоку — он не может
ждать, когда впереди появится русло. Если перед ним встает преграда, он способен
затопить всю Поднебесную. А если мудрый правитель проявляет гуманность и
щедрость, сердце благородного мужа уподобляется озерной глади.
Император, наконец, начал понимать. — То есть все дело в ирригационных работах.
И тогда благородный муж будет сидеть тихо-тихо, да?
Жень Ци ничего не сказал, только повторил двойной поклон. Император заметил, что
за спиной Жень Ци появился начальник монгольской охраны. Вопросительно округлив
глаза, он положил ладонь на рукоять меча.
— А почему, — спросил император, — нельзя взять и отрубить такому благородному
мужу голову? Ведь тогда он тоже будет молчать, а?
От негодования Жень Ци даже побледнел.
— Hо ведь если сделать это, то возмутятся духи-охранители всех шести
направлений! — воскликнул он. — Сам Hефритовый Владыка Полярной Звезды будет
оскорблен! Оскорбить Hефритового Владыку — все равно, что пойти против Земли и
Hеба. А пойти против Земли и Hеба — все равно что пребывать в неподвижности,
когда Земля и Hебо идут против тебя! Император хотел было спросить, от кого и
зачем надо охранять все шесть направлений, но сдержался. По опыту он знал, что с
благородными мужами лучше не связываться — чем больше с ними споришь, тем глубже
увязаешь в мутном болоте слов.
— Так чего ты хочешь? — спросил он. Жень Ци сунул руку под халат. К нему
кинулись было...
