[
обсудить "Краткую историю пэйнтбола в Москве" на форуме ]
Один Жан-Поль Сартра имеет в кармане,
И этим сознанием горд,
Другой же играет порой на баяне…
Б.Г.
У искусства нет задачи благороднее и выше, чем пробуждать милосердие и
снисходительную мягкость к другим. А они, как каждый из нас знает, заслуживают
этого далеко не всегда. Недаром Жан-Поль Сартр сказал: «Ад — это другие».
Это поистине удивительные слова — редко бывает, чтобы такое количество
истины удавалось втиснуть в одно-единственное предложение. Однако, несмотря на
всю свою глубину, эта сентенция недостаточно развернута. Чтобы она обрела
окончательную полноту, надо добавить, что Жан-Поль Сартр — это тоже ад.
Я говорю об этом вовсе не для того, чтобы лишний раз отыметь французского
философа-левака в пыльном кармане своего интеллекта. Мне и без того есть, чем
гордиться. Просто надо ведь каким-то образом плавно перейти к людям, которые
«играют на баяне», или, если перевести это выражение с представленного
в милицейских словарях уголовного жаргона времен Транссиба и Магнитки, стреляют
друг в друга из огнестрельного оружия.
Ну вот мы и перешли — надеюсь, что занятый мыслями о Сартре читатель не
почувствовал при этом никаких неудобств.
Яков Кабарзин по кличке «Кобзарь», лидер Каменномостовской преступной
группировки и крутой идейный Сосковец криминального мира, несомненно, имел право
относить себя к категории «стрелков». Правда, он уже давно не брал в
руки оружия сам — но именно его воля, прошедшая через нервы и мускулы
разнообразных быков, пацанов и прочих простейших механизмов, была причиной
множества сенсационных смертей, детально описанных на первых страницах
московских таблоидов. Ни одно из этих убийств не было вызвано его жестокостью
или злопамятством — к крайним мерам Кобзаря побуждали только неумолимые законы
рыночной экономики. По характеру он был снисходительно-мягок, в меру
сентиментален и склонен прощать своих врагов. Это чувствовалось даже в его
кличке, несколько необычной для блатной культуры, которая при выборе тотема
предпочитает неодушевленные твердые предметы вроде утюга, гвоздя или
глобуса.
Назвали его так еще в школе. Дело в том, что Кобзарь с детства сочинял стихи и,
подобно многим известным историческим фигурам, считал главным в своей жизни
именно поэзию, а не административную деятельность, за которую его ценили
современники. Больше того, как поэт он пользовался определенным признанием — его
стихотворения и поэмы, полные умеренного патриотизма, некрасовского социального
пафоса (с не вполне ясным адресатом и отправителем) и любви к
неприхотливо-неброской северной природе еще в советские времена появлялись во
всяких альманахах и сборниках. «Литературная газета» пару раз печатала
в разделе «Поздравляем юбиляров» заметки о Кобзаре, украшенные похожей
на фоторобот паспортной фотографией (из-за особенностей своей работы Кобзарь не
очень любил сниматься). Словом, в ряду угрюмых паханов кануна третьего
тысячелетия Кобзарь занимал примерно такое место, которое принадлежало Денису
Давыдову среди партизан двенадцатого года.
Поэтому неудивительно, что именно у такого человека появилось желание заменить
кровавые огнестрельные разборки, при которых в одной только Москве кормилось не
меньше тысячи журналистов и фотографов, на какую-нибудь более цивилизованную
форму снятия взаимных претензий.
Эта мысль пришла Кобзарю в голову в только что открытом казино «Yeah,
Бунин!», когда он, слушая вполуха известный шлягер «Братва, не
стреляйте друг в друга», размышлял о русской истории и прикидывал, на
красное или черное делать следующую ставку.
Так случилось, что в этот самый момент по телевизору, укрепленному для
отвлечения игроков прямо над игорным столом, показывали какую-то американскую
картину, в которой герои, отдыхая на природе, стреляли друг в друга разноцветной
краской из ружей для пэйнтбола. Неожиданно программа переключилась, и на экране
замелькали знаменитые кадры ограбления банка из фильма «Heat».
Кобзарь с грустью подумал, что жанр «экшн», который в цивилизованном
мире разгружает замусоренное подсознание миллионов жирных старух, поедающих у
телеэкрана свою пиццу в ожидании смерти, в доверчивой России почему-то
становится прямым руководством к действию для цвета юношества, и никто, ну
абсолютно никто не понимает, что крупнокалиберные винтовки в руках у пожилых
киногероев — просто климактериально-седативная метафора. В этот момент
проходивший мимо официант споткнулся, и из опрокинувшегося стакана на белый
пиджак Кобзаря выплеснулся желтый поток яичного ликера.
Официант побледнел. В глазах у Кобзаря полыхнуло белым огнем. Он внимательно
осмотрел желтое пятно на своей груди, поднял глаза на экран телевизора, потом
опустил их на официанта и сунул руку в карман. Официант уронил поднос и
попятился. Кобзарь вынул руку — в ней был мятый ком стодолларовых купюр и
несколько крупных фишек. Впихнув все это в нагрудный карман официантского
пиджака, он развернулся и быстро пошел к выходу, на ходу набирая номер на своей
крошечной «Мотороле».
На следующий день по одному из подмосковных шоссе с большими интервалами
пронеслось семь черных лимузинов с затемненными стеклами и золотого цвета
«Роллс-Ройс» с двумя мигалками на крыше. Вслед за каждой из машин
ехали джипы с охраной. Стоявшая в оцеплении милиция сохраняла надменно-важное
молчание, ходили дикие слухи, что где-то под Москвой проходит секретный
саммит большой восьмерки, или, как изысканно выразилась одна критически мыслящая
газета, «семерки с половиной». Но знающие люди все...
