[
обсудить "Девятый сон Веры Павловны" на форуме ]
Здесь мы можем видеть, что солипсизм совпадает с чистым реализмом, если
он строго продуман.
Людвиг Витгенштейн
Перестройка ворвалась в сортир на Тимирязевском бульваре одновременно с
нескольких направлений. Клиенты стали дольше засиживаться в кабинках, оттягивая
момент расставания с осмелевшими газетными обрывками, на каменных лицах
толпящихся в маленьком кафельном холле педерастов весенним светом заиграло
предчувствие долгожданной свободы, еще далекой, но уже несомненной, громче
стали те части матерных монологов, где помимо господа Бога упоминались
руководители партии и правительства, чаще стали перебои с водой и
светом.
Никто из вовлеченных во все это толком не понимал, почему он участвует в
происходящем — никто, кроме уборщицы мужского туалета Веры, существа
неопределенного возраста и совершенно бесполого, как и все ее коллеги. Для Веры
начавшиеся перемены тоже были некоторой неожиданностью — но только в смысле
точной даты их начала и конкретной формы проявления, а не в смысле их источника,
потому что этим источником была она сама.
Началось все с того, что как-то однажды днем Вера первый раз в жизни подумала
не о смысле существования, как она обычно делала раньше, а о его тайне.
Результатом было то, что она уронила тряпку в ведро с темной мыльной водой и
издала что-то вроде тихого «ах». Мысль была неожиданная и
непереносимая, и, главное, ни с чем из окружающего не связанная — просто пришла
вдруг в голову, в которую ее никто не звал, а выводом из этой мысли было
то, что все долгие годы духовной работы, потраченные на поиски смысла,
оказывались потерянными зря, потому что дело было, оказывается, в тайне. Но Вера
как-то все же успокоилась и стала мыть дальше. Когда прошло десять минут и
значительная часть кафельного пола была уже обработана, появилось новое
соображение о том, что другим людям, занятым духовной работой, эта мысль тоже
вполне могла приходить в голову, и даже наверняка приходила, особенно если они
были старше и опытнее. Вера стала думать, кто это может быть из ее окружения, и
сразу безошибочно поняла, что ей не надо ходить слишком далеко, а надо
поговорить с Маняшей, уборщицей соседнего туалета, такого же, но женского.
Маняша была намного старше. Это была худая старуха тоже неопределенных, но
преклонных лет, при взгляде на нее Вере отчего-то — может быть, из-за того,
что та сплетала волосы в седую косичку на затылке — вспоминалось словосочетание
«Петербург Достоевского». Маняша была вериной старшей подругой,
они часто обменивались ксерокопиями Блаватской и Рамачараки, настоящая фамилия
которого, как говорила Маняша, была Зильберштейн, ходили в «Иллюзион
«на Фасбиндера и Бергмана, но почти не говорили на серьезные темы,
маняшино руководство духовной жизнью Веры было очень ненавязчивое и непрямое,
отчего у Веры никогда не появлялось ощущения, что это руководство
существует.
Стоило Вере только вспомнить о Маняше, как раскрылась маленькая служебная
дверь, соединявшая оба туалета (с улицы в них вели разные входы), и Маняша
появилась. Вера тут же принялась путано рассказывать о своей проблеме,
Маняша не перебивая слушала.
— …и получается, — говорила Вера, — что поиск смысла жизни — сам по себе
единственный смысл жизни. Или нет, не так — получается, что знание тайны жизни в
отличие от понимания ее смысла позволяет управлять бытием, то есть действительно
прекращать старую жизнь и начинать новую, а не только говорить об этом — и у
каждой новой жизни будет свой особенный смысл. Если овладеть тайной, то уж
никакой проблемы со смыслом не останется.
— Вот это не совсем верно, — перебила внимательно слушавшая Маняша. — Точнее,
это совершенно верно во всем, кроме того, что ты не учитываешь природы
человеческой души. Неужели ты действительно считаешь, что знай ты эту тайну, ты
решила бы все проблемы?
— Конечно, — ответила Вера. — Я уверена. Только как ее узнать?
Маняша на секунду задумалась, а потом словно на что-то решилась и
сказала:
— Здесь есть одно правило. Если кому-то известна эта тайна и ты о ней
спрашиваешь, тебе обязаны ее открыть.
— Почему же ее тогда никто не знает? — Ну почему. Кое-кто знает, а остальным,
видно, не приходит в голову спросить, — ответила Маняша. — Вот ты, например,
кого-нибудь когда-нибудь спрашивала?
— Считай, что я тебя спрашиваю, — быстро проговорила Вера. — Тогда коснись
рукой пола, — сказала Маняша, — чтобы вся ответственность за то, что произойдет,
легла на тебя.
— Неужели нельзя без этих сцен из Мейринка, — недовольно пробормотала Вера,
наклоняясь к полу и касаясь ладонью холодного кафельного квадрата, — ну?
Маняша пальцем подозвала Веру к себе и, взяв ее за голову и наклонив так,
чтобы верино ухо приходилось точно напротив ее рта, прошептала что-то не очень
длинное.
И в эту же секунду за стенами раздался гул. — Как? И все? — разгибаясь,
спросила Вера. Маняша кивнула головой. Вера недоверчиво засмеялась. Маняша
развела руками, как бы говоря, что не она это придумала и не она виновата. Вера
притихла.
— А знаешь, — сказала она, — я ведь что-то похожее всегда подозревала.
Маняша засмеялась. — Так все говорят. — Ну что ж, — сказала Вера, — для
начала я попробую что-нибудь простое. Например, чтоб здесь на стенах появились
картины и заиграла музыка.
— Я думаю, что это у тебя...
